Каким был великий дирижёр, создавший 60 лет назад ГАСО РТ? Музыкальную историю рассказывает журналист Ольга Жигульская.
Нет ли здесь ошибки? Ей – 88, и, значит… Ничего не значит! За плечами этой миниатюрной, сохранившей удивительное обаяние и непосредственность женщины – интереснейшая жизнь. Одна из завсегдатаев Органного зала, сегодня она приходит послушать своих бывших учеников, их воспитанников. Просто погрузиться в привычную для неё атмосферу концертов. Часто по завершении программы спешит за сцену – поздравить артистов.
Пора знакомиться. Раиса Борисовна Ей – музыкант, педагог с 55-летним стажем, в своё время на протяжении девяти лет работавшая в Госоркестре Татарстана под руководством выдающегося советского дирижёра Натана Григорьевича Рахлина, вспоминает о наиболее ярких моментах своей биографии.
- Может, прямо с вашей фамилии – в узком и широком смысле слова, то есть с имени и семьи, и начнём, Раиса Борисовна?
- Фамилия досталась мне от моего папы, который в 1929 году, когда СССР был страной, открытой для въезда и выезда, приехал вместе со своей матерью и двумя братьями из Северной Кореи. Сначала во Владивосток, где окончил техникум, а затем, мечтая стать врачом, через полстраны отправился в Казань – поступать в университет на медицинский факультет, потому что в этом университете учился Ленин. Так для себя решил молодой человек по имени Бон Ним Ё, который вскоре на русской почве стал называться Борис Николаевич Ей. По окончании им первого курса медицинский факультет отделился от КГУ и был преобразован в самостоятельный вуз. Здесь судьба свела его с моей будущей мамой, Галиёй Каюмовной. Она жила в Зеленодольске – там в 1938 году и появилась на свет я, их единственная дочь.
- Какой интернационал. Родители с раннего детства заметили вашу музыкальность?
- Мне было лет 8-9, когда в Зеленодольске стараниями Евы Львовны Юровской – одесситки, оставшейся в городе после войны, открылась первая музыкальная школа. А первыми воспитанниками, естественно, стали дети из семей городской интеллигенции. Разве могли остаться в стороне мои родители, врачи? Папа на тот момент защитил первую свою, кандидатскую диссертацию (докторскую уже позже), по актуальнейшей тогда в Татарстане теме борьбы с малярией, и был директором малярийной станции.
- По нынешним меркам, получается, ваши занятия на фортепиано начались уже довольно поздно.
- Да, в девять лет. Но зато и Ева Львовна, и Мирра Абрамовна Мальковская, в классе которой я потом занималась, и которая была выпускницей самого профессора Гольденвейзера в московской консерватории, сразу же нацеливали: музыка должна стать не хобби, а профессией. Так что всё было решено: после школы – музыкальное училище, затем – казанская консерватория, где я попала в класс замечательного педагога, композитора Альберта Семёновича Лемана, приехавшего по приглашению ректора Назиба Гаязовича Жиганова.
- Каким же образом в вашей «программе» появился город Набережные Челны, не имевший музыкальных традиций?
- Здесь тоже всё получилось весьма прозаично. Помучавшись в Казани без жилья, в 1963 году в один прекрасный день я вместе с двумя другими такими же отважными «артистками» безо всякой записи отправилась к министру культуры с очень чётким заявлением: «направьте нас на работу туда, где мы бы могли в ближайшее время получить квартиру». В Челнах уже шло строительство гидроэлектростанции (потом я была на её открытии), и года два как действовала первая музыкальная школа. Я была единственной пианисткой, а директором – замечательный человек, Зуфар Валиуллович Мустафин. Благодаря которому, действительно, вскоре получила квартиру – в одном из первых же сданных ГЭС домов.
- Наверное, у вас были трудности с набором учеников?
- Что вы, конкурс в музыкальную школу уже тогда же был большой. Но способности видны сразу, главное – это «ушки» ребёнка, слух. Кто хорошо соображает, ориентируется в звуках по высоте, понимает ритм – очевидно. Работоспособность очень важна. А вот станет ли он музыкантом – во многом решает случай. Я поработала в Челнах года два и… затосковала по Казани. Восстановилась в консерватории. Вернулась в ту же бытовую неустроенность на целых девять лет.
- Тогда и произошла ваша встреча с Натаном Григорьевичем Рахлиным? Как вы оказались в симфоническом оркестре, ГАСО РТ, который в этом году отмечает уже своё 60-летие?
- Случайно! Знакомство только что не на улице (смеётся): в стоматологической клинике, в конце октября 1966 года. Чем-то я привлекла внимание Натана Григорьевича, который по натуре был невероятно контактным человеком. В Казань он прибыл по приглашению Жиганова уже прославленным дирижёром, Народным артистом СССР, за его плечами была работа с оркестрами в Киеве, Ленинграде, Москве, и гастроли за рубежом. Быстро оценив, что перед ним студентка Лемана, пианистка, он тут же предложил: давайте к нам в оркестр. С того дня, понимая, что жизнь моя делает крутой поворот, я стала вести свои дневниковые записи. Не успела оглянуться, как уже оказалась на репетиции в ДК Менжинского, это было первое репетиционное помещение только создававшегося коллектива. Помимо фортепианных, мне зачастую приходилось играть на рояле в оркестре и партии других инструментов: арфы (пока не появилась арфистка), челесты.
- Расскажите о первых репетициях, как вёл себя дирижёр с оркестрантами?
- У Натана Григорьевича были особые, собственные, так сказать, отношения со временем. Он никогда не носил на руке часов, и поначалу был готов репетировать даже без каких-либо перерывов. Был невероятно добрым человеком и гениальным музыкантом, дирижёром с абсолютным слухом и удивительными руками. Владел всеми инструментами, какие есть в оркестре, и всегда мог сам показать, как нужно исполнить тот или иной пассаж, ту или иную музыкальную фразу, главную ли, побочную – на скрипке, на трубе, на кларнете, на ударных. Дирижировал как-то очень удобно и внятно, мы отлично понимали его.
- Сколько времени прошло, прежде чем оркестр дал свой первый концерт?
- Полгода. Премьера состоялась в апреле 1967 года в Театре оперы и балета им. Мусы Джалиля. Все мы, а это более 70 музыкантов, были в большом волнении. Событие грандиознейшее! В зале всё руководство республики, Жиганов, Фурцева (тогда министр культуры СССР – прим. О.Ж.), много именитых гостей из Москвы, из других городов. У меня была совсем коротенькая сольная партия – если правильно помню, в Первой симфонии Шостаковича. Как я волновалась! Но всё прошло благополучно, успех был колоссальный. С этого дня оркестр зажил своей интенсивной концертной жизнью – гастроли по городам Татарстана, Поволжья, потом – Сочи, Москва и так далее. Расписание было жёстким: как правило, две-три репетиции – и концерт.
- И в Челны приезжали?
- Конечно, выступали на «КАМАЗе», прямо на заводе, в цеху.
- Чувствуется, что между вами и Натаном Григорьевичем были очень доверительные отношения.
- Это правда, можно сказать, была его «доверенным лицом» (улыбается). Его невозможно было не любить, для всех в оркестре он был словно отец родной. Старался помочь мне, как мог, в решении моих жилищных проблем. Кстати, когда уезжал на гастроли вместе со своей семьёй, нередко оставлял меня домовничать в своей квартире. Жил он недалеко от площади Свободы, на репетиции ходил пешком. Невероятно артистичный, лично знал Глазунова и здорово его изображал. Замечательно владел гитарой – она у него была маленькая, «дамская», по его выражению, работы известного мастера Ивана Краснощёкова. В отрочестве освоил гитару под руководством ученика знаменитого испанского гитариста Франсиско Тарреги, и мог исполнить на ней всё, от симфонических партитур до еврейских народных мелодий. Когда мы ездили на природу отдыхать, и «Мурку» играл с удовольствием… Но когда надевал фрак, который ему очень шёл, – преображался: перед вами был музыкант первой величины, действительно – народный артист, выдающийся педагог, профессор. Был весьма лоялен к аплодисментам в зале между частями произведения – иногда и сам, слушая, мог поаплодировать: «А мне понравилось!»
Мне довелось быть рядом с ним не только на сцене, в минуты триумфа, но и в трудные для него дни. Так и не смог он оправиться от постигшего его удара, неожиданной смерти совсем юной внучки. И его уход из жизни в 1979 году произошёл так безвременно…
- Ваш дневник, видимо, хранит немало памятного…
- Этот дневник «слетал» в начале 2000-х годов в Израиль, а затем вновь почтой вернулся ко мне. Мои воспоминания о Натане Григорьевиче включил в свою книгу о нём «Жизнь для вечности» Георгий Михайлович Кантор – известный музыковед, профессор. На протяжении многих лет он вёл увлекательные концерты-лекции в Казани. Сейчас его уже нет... А книга вышла в Израиле в 2010 году.
- Почему вы всё-таки вернулись из Казани в Челны?
- Всё та же неустроенность быта, да и неопределённость в личной жизни… Здесь, в Челнах, в моей квартире в середине 70-х годов жила уже моя мама, к тому времени взявшая на воспитание мальчика – моего названного брата. В плане работы тоже всё складывалось удачно: меня замечательно приняли – сначала в ДМШ № 5, потом в ДМШ № 6. Вышла замуж за инженера-гидростроителя Михаила Матвеевича Лукина, родилась дочка Лия. Но брак наш получился недолгим. С высоты лет отношусь к своей персоне того периода весьма критически.
- Вы, конечно же, учили дочку музыке?
- Нет! У неё с ранних лет проявился другой дар – художественный, в мамину родню пошла. Её талант получил развитие под руководством Мадьяра Шариповича Хазиева. Сейчас она, окончив в Петербурге Академию им. Штиглица, преподаёт в этом вузе и занимается стеклом: не так давно в нашей Картинной галерее прошла её персональная выставка.
- Не могу не задать традиционного вопроса о ваших личных музыкальных предпочтениях.
- Наверное, это всё-таки Чайковский – весь! – и Шопен. Не очень люблю слушать музыку в записи, предпочитаю живое звучание. Из всех, кого мне доводилось слышать, незабываемые концерты в Казани – Генриха Густавовича Нейгауза. Помню выступление Святослава Теофиловича Рихтера – зал в полной темноте, освещена лишь сцена. Это был не концерт, а какое-то звуковое волшебство. Из современных пианистов мне весьма импонирует Борис Березовский, успевающий заниматься и педагогической деятельностью. Очень порадовал недавний концерт Даниила Малюты, внука моей коллеги: Тамара Владимировна Малюта и сейчас преподаёт в ДМШ № 3. Я люблю, когда пианист за роялем не «борется» с инструментом, а наслаждается им.
- Вы сами дома садитесь за пианино, радуете соседей?
- Сейчас уже очень редко…
- Через ваш класс в музыкальной школе прошли десятки способных детей. Кому вы смогли передать традиции школы Гольденвейзера, кто из них – предмет вашей гордости?
- Это, конечно, Леночка Рожкова – пианистка, концертмейстер в оркестре Игоря Лермана, которую в своё время я лично привезла в Казань, в школу-десятилетку при консерватории. Там же, в ССМШ-колледже, работает сейчас моя выпускница Светлана Безбородникова, ныне Шель. Ещё одна моя ученица преподаёт в Челнах, в детской школе искусств №7, это Виктория Ильюшкина. (Совсем недавно её ученица Софья Пенькова стала стипендиаткой фонда «Новые имена» под патронажем Дениса Мацуева – прим. О.Ж.) Но я радуюсь, встречая на концертах не только артистов, но и слушателей в зале, бывших своих учеников, избравших потом другие профессии. Они не стали музыкантами, но любят и понимают настоящее искусство. Всегда говорю, что умение чувствовать, воспринимать музыку сердцем очень многое значит в жизни человека, делает его духовно богаче, щедрее, красивее. Это тоже своего рода талант и счастье.
- Раиса Борисовна, огромное вам спасибо за рассказ, за сохранённые артефакты. Здоровья вам на долгие годы, интересных встреч и впечатлений!
Примечания:
Гольденвейзер Александр Борисович (1875 – 1961) – русский и советский пианист, композитор, педагог, музыкальный и общественный деятель
Глазунов Александр Константинович (1865 – 1936) – русский и советский композитор, дирижёр, педагог
Беседовала и подготовила материал к публикации Ольга ЖИГУЛЬСКАЯ, член Союза журналистов РТ.
      |