Меньше недели разделяют два праздника: Международный день музыки и День учителя, и это двойной повод, чтобы в рубрике «Музыкальные истории» журналиста Ольги Жигульской сегодня состоялась своего рода премьера!
На этот раз автор предлагает вниманию читателей не привычную беседу с любителями музыки в жанре интервью, а литературный опус, автобиографический рассказ.
«ЭЛИЗА»
Ольга ЖИГУЛЬСКАЯ
Из всех детсадовских занятий, коих, надобно признать, проводилось с нами совсем не мало – мы никогда не были предоставлены сами себе, даже если наши воспитательницы собирались на прогулке в кружок, чтобы обсудить насущные личные проблемы, догляд обеспечивался – более всего мне нравились музыкальные. Воспроизвести нехитрую детскую песенку с голоса Марии Ивановны или Алевтины Андреевны не составляло труда: уже в три года я вовсю распевала всё, что звучало по радио или на домашних вечеринках. Помню, однажды, неожиданно для себя, случайно пропела партию второго голоса и была потрясена этим обстоятельством так, что глаза мои стали влажными. Много позже я узнала, что просто «попала в терцию», а полифония в музыке – дело не только красивое, но и серьёзное. Всё серьёзное было ещё очень далеко, а тогда отец как-то принёс из школы огромный катушечный магнитофон, использовавшийся им на уроках немецкого языка – чтобы запечатлеть на плёнку моё пение. Голоса своего в записи я, конечно же, не узнала.
Музыкальные занятия в детском саду обычно проходили с привлечением кого-либо из доморощенных деревенских «инструменталистов», гармонистов или баянистов. Встречались те, кто довольно сносно по слуху подбирал аккомпанемент к нашему простенькому репертуару, расширявшемуся, как правило, к утренникам в предпраздничные дни.
Большое чёрное пианино под серым льняным чехлом молча стояло в одной из групп, видимо, несколько лет. Оно закрывалось для сохранности на ключ и оттого очень скучало. Пианисты в наш благословенный уголок почему-то не заглядывали, если не считать нагрянувших в одно из лет настройщиков. Их было двое, и наш оберегаемый инструмент они, как мне показалось, привели в ужас, пробуя звук и состязаясь в бравурности пассажей. Позже я слышала от взрослых, что специалисты такого рода в каникулярные месяцы постоянно колесили по нашему побережью.
Приезд настройщиков стал событием, которое, впрочем, вскоре забылось. Пианино, оправившись от их наезда и истязаний, со вздохом облегчения вновь впало в спячку.
Мой детсадский период уже близился к финишу: за старшей группой следовала подготовительная, и тут в наше сельцо прибыла настоящая штатная музыкантша.
Нина Юрьевна – так звали симпатичную высокую девушку в очках с золотой оправой – оказалась у нас по распределению, по окончании педагогического училища. Она была не воспитательницей, а именно музыкальным работником. Заведующая детсадом, выписавшая её из Казани, радовалась, кажется, больше всех: отныне отпадала необходимость поиска «самородков». Скоро мы уже не только распевали под аккомпанемент благодарно отзывавшегося на прикосновение рук профессионала пианино, но и норовили уговорить Нину Юрьевну, чтобы она поиграла «ещё что-нибудь». Нас, таких приставучих, было человек пять, все – с хорошим слухом, умевшие влюбляться во взрослых красивых девушек так, как это бывает только с маленькими девочками.
Нина Юрьевна и сама с удовольствием играла не «обязательную программу», а совсем другие произведения. Нот она привезла с собой немало, и из её обширного, как мне тогда казалось, репертуара я сразу же облюбовала для себя несколько чудесных мелодий. Среди них одна вещица приводила меня в состояние, объяснить которое я не могла, даже если бы от меня этого потребовали. Суховатые (казалось, старше неё самой) пальцы Нины Юрьевны, на одном из которых золотилось обручальное колечко, властвовали не только над клавиатурой, но и над моей душой и творили настоящее чудодейство.
— Что это, Нина Юрьевна?
— Это Бетховен написал. Называется «Элизе», или «К Элизе», или, как ещё говорят, «В альбом к Элизе».
— Элиза! – уточнила я для себя, и с того момента ни один авторитетный источник не мог бы переубедить меня, что это не совсем правильно.
Руки Нины Юрьевны так легко летали над чёрно-белой клавиатурой, так ладно сходились и расходились, ничуть друг другу не мешая, и так проникновенно повествовали о чём-то неведомом… Стоя возле инструмента, я словно впадала в сон.
Элиза… Я видела её, её грустную улыбку, слёзы на её лице, слышала шелест её одежд. Кто она была? Героиня из недавно прочитанной сказки? Неведомым образом переменившаяся Нина Юрьевна? Или – я сама, только уже не маленькая, а молодая, безусловно, красивая (а как же иначе?), но почему-то очень печальная девушка?
Всякий раз, когда из воздуха появлялась Элиза, я слышала лёгкое дыхание, но платья были прозрачны, а черты лица, только начни в них всматриваться, растворялись и таяли. Только слёзы её оставались на моём лице, исключая сомнение: да, она была здесь и снова плакала. Сердце моё разрывалось от сострадания, боли, предчувствия и невозможности высказать словами всё, что происходило в эти минуты.
Нина Юрьевна очень тосковала в нашем сельце. В «тихий час» я со своей раскладушки (а расставлялись они в той же комнате, где мы и играли, и обедали) наблюдала, как она садится за очередное письмо, которому суждено улететь за тридевять земель, в предалёкий город с двойным названием Анжеро-Судженск. Туда, на большую стройку, первым уехал обосновываться её молодой муж, которого она в разговорах с воспитательницами называла, как и мы, дети, друг друга – Вовкой. Нина Юрьевна мечтала, чтобы он поскорее уж там обустроился и прислал ей телеграмму из одного-единственного слова: «Приезжай». Жила она на квартире у одной из одиноких деревенских бабушек, из нас, детворы, завела себе любимицу – Светку, девочку лет четырёх – кукольно-хорошенькую, кудрявую, музыкальных талантов, впрочем, пока не обнаруживавшую.
Помимо игры на фортепьяно, Нина Юрьевна завоевала авторитет сельчан ещё одним искусством: она замечательно шила. Ножная швейная машинка тёти Нюры в её маленькой комнате тоже творила чудеса, которые обнаруживались то на самой портнихе, то на хозяйке дома, то на Светке, мать которой в то время жила где-то далеко. Поправляя очки в золотой оправе, Нина Юрьевна ловко подбирала цвета и ткани, сама придумывала фасоны нарядов, и скоро к мастерице образовалась небольшая очередь из заказчиц, готовых даже деньги отдать вперёд. Для меня, по маминой просьбе, она тоже соорудила костюмчик и платьице. Дороги они мне были бесконечно и каким-то непонятным образом тоже ассоциировались с моей Элизой. Может быть, потому, что теми же сотворившими их пальцами Нина Юрьевна играла на пианино.
Я уже училась в первом классе, в садик забегала только «повидаться».
В один из дней телеграмма из одного слова пришла.
И она уехала – быстро, спешно. Не попрощавшись со мной. Пианино вновь упаковали в серый чехол. Мои встречи с беззаботным детством были окончены.
Учиться музыке («чтобы могла играть для себя», программировала мою будущность мама) меня отдали в восемь лет. Музыкальной школы не было, и педагогом моим стал наш отставной физик Владимир Иванович, прошедший войну, получивший ранение. Говорили, что он – самоучка, талант, хотя я никогда не видела, чтобы он демонстрировал своё искусство на публике. Однако четырёх пианистов он уже воспитал – трёх своих дочерей и сына, а к моменту моего появления в его квартире обучал уже третье поколение, внуков.
С порога я заявила Владимиру Ивановичу, что пришла к нему научиться играть «Элизу».
— «К Элизе» Бетховена? – ласково уточнил добрейший пенсионер.
— Нет, «Элизу», – упрямо повторила я. Больше мне, в общем-то, ничего и не хотелось.
— Олечка, – Владимир Иванович признавал только уменьшительно-ласкательные обращения к детям, - для этого нужно много, очень много учиться…
Мы начали учиться, и это было очень скучно, потому что ноты оказались особами своенравными и вредными, а мои пальцы – совсем не такими ловкими, чтобы эти самые ноты вовремя ухватывать. Вскоре у нас дома появилось новое, полированное коричневое пианино, специально доставленное из Казани. Стоило оно 565 рублей и, если бы этих денег не заработал за год загранплавания мой брат, мама в жизни не смогла бы осилить такую покупку. Событием на всё сельцо это стало большим: в частном владении подержанное, хотя и сохранявшееся в идеальном состоянии, пианино было тогда только у моего учителя.
Сам Владимир Иванович в редкие минуты «иллюстраций» предпочитал Шопена. Мне очень нравилась его игра, хотя было непонятно, как его грубые толстые пальцы, руки, которыми, я знала, он только что, перед моим приходом, колол дрова, вмиг превращаются в нежные и тоже рассказывают о чём-то таком, что не имеет словесной оболочки. Раз или два я слышала свой любимый опус по радио, но звучал он иначе, да и трансляция была плохая, с помехами и треском. Элиза исчезла.
Прошло года четыре, как вдруг однажды, раскрыв свежий номер журнала «Музыкальная жизнь», который к тому времени выписывался дома для меня, я привычно заглянула в обязательную нотную вкладку и прямо подпрыгнула от радости: наконец-то! Мелким-мелким шрифтом издатели разместили на двух страницах мой вожделенный бетховенский шедевр. Тайно от Владимира Ивановича, опасаясь его тягучего «ну Олечка, ещё слишком рано», я решила выучить пьесу самостоятельно. С бьющимся в горле сердцем проиграла первый такт – ми, ре-диез, ми… Робко подключила левую руку… Да, да, вот же они – те самые звуки, сладко-печальные, точно капающие! Только почему нет перед моим мысленным взором той, неведомой, бесплотной, но реальной? Где Элиза?
В то лето маме не пришлось загонять меня за инструмент и следить, не перевела ли я вперёд стрелки будильника, отсчитывавшего минуты урока. Такт за тактом пробиралась через технические трудности, отрабатывая аппликатуру и виртуозные глиссандо. К сентябрю вместе с легальным каникулярным заданием была готова преподнести сюрприз моему педагогу. Лишь одно обстоятельство меня смущало и огорчало: при том, что нотный текст я выучила и довольно бойко справлялась с пассажами, Элиза не появлялась.
В конце августа мы с мамой отправились в Казань, чтобы к новому учебному году справить мне новое коричневое форменное платьице в «Детском мире»: за год я категорически вырастала из своих форм. После непродолжительной примерки свёрток был уложен в сумку, в которой уже собралось несколько кульков и кулёчков, и мы двинулись к выходу. Прозрачные двери магазина в тяжёлом деревянном окладе распахнулись, и мы посторонились, пропуская вперёд семейство: рыжеволосый рыжебородый мужчина вёл за руку девочку лет четырёх, рядом с ним была полноватая блондинка в золотистых очках. В руках она вертикально держала синий свёрток-конверт.
— Нина Юрьевна!
В пять минут мы узнали всё: романтический Анжеро-Судженск оказался совершенно непригодным для семейного счастья, поэтому супруги решили перебраться «поближе к маме», но в Казани с жильём тоже проблемы, так что обосновались в посёлке, в нескольких километрах от города. Вовка (конечно же, это был он) – на все руки мастер, а вот сама Нина Юрьевна теперь работает мамой, дважды мамой, потому что у Светки (конечно же, Светки!) полгода назад появился братик, Алёшка.
Мама со сдержанной гордостью поведала о моих музыкальных успехах.
— Ой, а я давно не играю, - смутилась почему-то Нина Юрьевна. – В общежитии инструмента не было, да и дети пошли… Не до того.
Мне захотелось похвастать, что вот только что я выучила любимую свою пьесу, но нас толкали со всех сторон спешащие люди, мы сами были потными от суеты, и я осеклась, поняв, что в этой обстановке не посмею произнести святое для меня имя «Элиза».
Мы распрощались – видимо, уже навсегда.
Дома я села за пианино и проиграла почти машинально знакомые такты. Под впечатлением от встречи мысли мои унеслись далеко от музыкального текста. И вдруг я увидела перед собой женщину. Совершенно непохожую на «мою» Элизу. И на Нину Юрьевну – тоже.
Проверяя мои летние задания, Владимир Иванович остался доволен. Сюрприз я приберегла напоследок.
— Молодец, - удивился учитель, одобрительно оценив техническую сторону (уж я расстаралась-отшлифовала нюансировку! Но Элиза – никакая! – в этот раз не пришла). – Правда, такие вещи самостоятельно детям осваивать не рекомендуется. Но раз уж тебе так хотелось… Молодец!
Похвалив, Владимир Иванович всё же заметил нескольких «блошек» и мягко, очень мягко, на них указал.
Так повелось, что бесед на предмет образного содержания музыки между мною и моим наставником не случалось. В детстве я и не задавалась вопросом – почему, а став старше, кажется, нашла на него ответ сама. Прожив большую – трудную, не очень, наверно, счастливую жизнь, Владимир Иванович не мог не понимать, что «любовь и музыка едины». Когда играл сам – пояснений не требовалось. Но чтобы педагогу партийного поколения моей бабушки говорить на подобные темы с девчонкой?!.
Набравшись храбрости, я посвятила Владимира Ивановича в свою тайну и пожаловалась, что воскресить ту, первую Элизу, возникавшую передо мной, когда играла Нина Юрьевна, у меня не получается.
— Не расстраивайся, Олечка, - утешил меня он. – Ведь и «твоя» Элиза, наверное, не совсем такая, какой посвятил своё сочинение Бетховен. Каждый пианист – большой, конечно, пианист (поспешно сделал учитель строгую поправку), исполняя этот маленький шедевр, вкладывает в него не только выученные ноты. Он создаёт образы из своих впечатлений, переживаний. Поэтому одно и то же произведение у разных музыкантов звучит по-разному. И не только «К Элизе».
Обдумывая по дороге домой сказанное учителем, я вдруг остановилась. Так вот почему истинное название моего любимого произведения отлично от придуманной мною «Элизы»! Та, жившая в одном веке с композитором девушка, вдохновившая его на создание такой простой и такой прекрасной музыки, оставшаяся, благодаря гению, бессмертной, - не портрет, не фотография. Она – его мечта, недостижимая и непостижимая, к которой, как к горизонту, можно только стремиться, идти и идти. Дотоле неприятно резавшее мне слух звуковое сочетание «К Элизе» обрело смысл и стало очень красивым – гармоничным, как, наверно, подправил бы меня Владимир Иванович.
…Уже давно нет на свете моего незабвенного учителя. Не ведаю, вернулась ли в профессию Нина Юрьевна. Первые такты бетховенского шедевра сегодня пищат из каждого третьего мобильника. Сотни раз слышала я его в записи великих музыкантов, звучащим со сцен концертных залов «вживую».
Садясь за своё покалеченное за «годы странствий», но везде сопровождающее меня, точно старая нянька, пианино, каждый раз с внутренним трепетом прикасаюсь «К Элизе». Почувствую ли я когда-нибудь снова её слёзы на своём лице?
